В 2021 году Игорь отправил сведения о родственнике замминистра внутренних дел Николая Карпенкова в телеграм-канал «Черная книга Беларуси». Информацию так и не опубликовали, но через полгода его задержали сотрудники ГУБОПиКа. Мужчину жестоко избили, пытали, потом было заявление Карпенкова о моральных и психологических страданиях, суд — и колония, где Игорь отбыл весь срок. Но и на свободе бывшему политзаключенному не дали спокойно жить. О том, каково это — стать врагом заместителя министра внутренних дел, «Зеркалу» рассказал бывший политзаключенный.
Имя героя публикации изменено ради безопасности его родных. По этой же причине не указаны некоторые подробности.
«Наконец спросили: „Ты про Карпенкова писал?“»
Игорю около 40 лет. Мужчина родом из Минска, обычный рабочий. В начале 2021 года он узнал о месте, где можно встретить родственника замминистра внутренних дел Николая Карпенкова. Эти сведения он отправил в «Черную книгу Беларуси».
— Была мечта, что, может, все-таки этих палачей будут задерживать. А это было место, где Карпенков мог появиться, — объясняет свои действия минчанин.
По словам Игоря, его информацию нигде не опубликовали. Мужчина продолжал жить дальше и совсем забыл, что кому-то что-то отправлял. Но зимой к нему пришли силовики.
— Как они меня вычислили, не знаю. Все время после задержания и в заключении я думал (и не только я, потому что по делу ЧКБ был не один), что данные попали к силовикам после задержания Софии Сапеги, — рассказывает мужчина. — Мы считали, что она передала эти пароли и таким образом нас вычислили. Но после освобождения мне уже говорили: «Да нет, там именно в ЧКБ был засланный человек из ГУБОПиКа. И якобы это он сливал все эти сведения» (Артур Гайко — сотрудник ГУБОПиКа, который в 2020—2021 годах под прикрытием внедрился в проект «Черная книга Беларуси» и около десяти месяцев работал в его команде. — Прим. ред.). А как было на самом деле, я не знаю.
Игоря задержали сотрудники ГУБОПиКа и СОБРа во дворе собственного дома. Он как раз вышел почистить машину, чтобы отвезти жену на работу, когда к нему подошли силовики.
— Я еще даже багажник не открыл, чтобы щетку достать. Поворачиваюсь — меня хватают с обеих сторон за руки, — вспоминает он. — Спрашивают: «Ты писал?» — «Что писал? Кому писал? Где писал?» — спрашивал я. Они давай бить: «Кто твои сообщники? С кем ты? Кто подельники?» Я говорю: «Какие подельники?» Абсолютно не понял, чего они вообще хотят.
Игоря отвезли подальше от места задержания и продолжили избивать. Снова спрашивали о сообщниках. Мужчина признается, что ему так и не стало ясно, чего от него хотят силовики.
— Они на меня кричат, оскорбляют. А я не понимаю, из-за чего все. Наконец спросили: «Ты про Карпенкова писал?» Говорю: «Ну да, я писал». Но даже тогда не вспомнил что и куда, — рассказывает бывший политзаключенный. — Их там было шесть или семь человек. Один наводит на меня камеру мобильника и говорит: нужно срочно записать «покаянное» видео. Даже был текст, который я должен был повторить. Говорю: «Да отстаньте вы». А они: «Если не будешь записывать видео, то мы за твоей женой пошлем». И после этого они надели на меня ошейник с длинной ручкой. Это такой ошейник для животных с электрошокером, от него длинная пластиковая ручка идет.
Сначала записать видео не удалось. Физическое состояние было таким, что Игорь даже не мог прочитать текст. Тогда силовики забросили его в микроавтобус, натянули на лицо шапку и оставили ошейник с электрошокером.
— В машине они продолжали бить меня электрошокером. Я минимум три раза терял сознание, — описывает Игорь. — В итоге завели меня в какое-то здание — я не видел куда, — потом в какую-то комнату. Поставили на колени, а руки были в наручниках за спиной. Так я простоял довольно долго.
Когда Игоря перевели в другую комнату, он понял, что находится в здании ГУБОПиКа на Революционной улице — об этом свидетельствовали специальные вымпелы на стенах. Там силовики продолжили запись видео. После угроз, что сюда привезут жену, «покаяние» записали.
— Сколько было времени, я не знал. Меня задержали утром, а потом они сами написали объяснение вместо меня и заставили подписать, якобы это я все говорил. Мол, если не подпишу, то «п***ец будет семье», — вспоминает Игорь. — Я просто не глядя все подписал, насрать уже было.
«Я тут для мебели буду»
В ЦИП на Окрестина, по словам экс-политзаключенного, было очень много людей, и там он заболел ковидом. В таком состоянии через несколько дней его вызвали на допрос. Оказалось, что Игорь — подозреваемый по уголовному делу. Адвоката ему назначили дежурного.
— Следователь привел с собой дежурную адвокатку. А та сразу: «Я ничего делать не буду, пока твои родные со мной соглашение не заключат. А так я тут просто для мебели», — рассказывает собеседник.
Дать показания Игорь не смог — состояние было таким, что он едва держался на ногах. Говорит, что все ему было уже безразлично, поэтому предложил следователю просто переписать протокол ГУБОПиКа.
— Он так и сделал. А потом позвал сотрудника Окрестина: «Слушай, может, нам врача позвать? Что-то он плохо выглядит». А тот следователю: «Иди ты в жопу! Ты мне еще будешь рассказывать, что я тут должен делать, а что нет», — вспоминает мужчина.
Как фигуранта уголовного дела Игоря повезли в СИЗО на Володарского. Но там его не приняли из-за состояния здоровья. Тогда его повезли в больницу, где сделали тест на ковид. Он оказался положительным. После этого заключенного вернули в ЦИП на Окрестина, в одиночную камеру. Игорь признается, что тот период помнит плохо — была высокая температура и сильная слабость.
— Сколько я пробыл на Окрестина, не знаю. За это время поесть только один раз бросили — буханку хлеба, — описывает он. — Я все время лежал. Кричали: «Поднимайся». Я как-то по стене тянулся, но сам не мог. Потом этапировали меня куда-то. Уже позже, когда врач второй раз пришла, я узнал, что после допроса прошла почти неделя и я в Жодино, в СИЗО. Тогда же в Жодино приехала адвокатка, которую наняла жена. Сказала: с родными все нормально. А я все это время, почти три недели после задержания, официально находился в розыске. Моя жена подала заявление, потому что не знала, где я. А адвокатка случайно меня нашла.
«Думал, отсижу месяц, ну два-три или полгода»
После того как на Игоря завели уголовное дело, заявление на него написал и сам Николай Карпенков. Силовик отметил, что его родные испытали тяжелые психологические и эмоциональные страдания из-за действий мужчины.
— Мол, его родственнику пришлось пойти к психологу, был тяжелый эмоциональный стресс, — говорит Игорь. — Но до моего задержания они даже не знали, что кто-то куда-то что-то писал.
Игоря в итоге судили летом 2022 года в Минском областном суде. Присутствовали даже народные заседатели. Мужчину обвинили по двум статьям Уголовного кодекса — 130-й (Разжигание вражды) и 179-й (Незаконный сбор и распространение сведений о частной жизни).
— Я ходатайствовал, чтобы суд объяснил, где в моих действиях признаки разжигания вражды по 130-й статье. Ничего не было опубликовано, эти сведения нигде не появились. Что именно в моих действиях стало основанием для обвинения по этой статье? — говорит он. — Судья на первом заседании обещал объяснить в конце, но объяснения я так и не получил. Кстати, те, у кого он был, говорили, что это одиозный судья. Даже менты так его называли.
По словам Игоря, весь процесс занял шесть заседаний. Сам бывший политзаключенный называет его не иначе как цирком.
— Когда пришла хорошая характеристика с места работы, они такие удивленные были: «А почему так? Подождите, они же не знают, по какой статье вас судят?» Я говорю: «Может, потому, что я и на самом деле хороший сотрудник и человек?»
— Там много чего было, — продолжает Игорь. — Вот, например, после четвертого или пятого заседания суд назначил мне психолого-психиатрическую экспертизу. Она заключила, что я в нормальном психологическом состоянии, устойчивый, могу сам за себя отвечать. Но оказалось, что эксперта-психиатра я раньше знал, у нас с ним был когда-то конфликт. Тот меня не вспомнил. Я на суде и объясняю ситуацию: был конфликт, а значит, экспертизу, по идее, нельзя признавать доказательством в суде. И судья спрашивает у эксперта-психиатра: «Вы это помните или нет?» Он говорит: «Нет». Судья тогда: «Так чего ты хочешь? Он же не помнит. Значит, этого не было». С экспертом-психологом было еще смешнее. Она в суде зачитала экспертизу на имя и фамилию совсем другого человека. Там тоже было написано, что со мной все окей. Ну, понятно, тупо копипаст. Говорю об этом судье. Он у психолога спрашивает: «Ну, вы же делали на этого человека эту экспертизу?» А потом обращается ко мне: «Так чего ты хочешь? Ну, ошибся человек, бывает». Приблизительно так весь суд и проходил. Такой вот цирк был.
В итоге Игоря приговорили к пяти годам колонии общего режима. Мужчина не верил, что отсидит весь срок.
— Я думал, отсижу месяц, ну два-три или полгода. Не думал, что такой сюрреализм и дебилизм могут продолжаться так долго, честно вам скажу, — отмечает собеседник.
«Ты по делу Карпенкова? Да я тебя в низкий статус загоню!»
С особым отношением из-за своего дела, связанного с Карпенковым, Игорь столкнулся в «Волчьих норах» — колонии № 22 в Ивацевичах.
— По приезде в колонию ты попадаешь на карантин, и кто-нибудь из высших чинов проводит с тобой беседу. Меня вызвал тогда заместитель по режиму, одиозный персонаж, — описывает мужчина. — Сразу спросил: «Ты по делу Карпенкова? Да я тебя в низкий статус загоню!» Я говорю: «Ну-ну, давай-давай». — «Не веришь? Увидишь! В скором времени должен приехать Карпенков с инспекцией. Я тебя ему отдам, посмотрим, что будет». На этом угрозы закончились, и дальше началось самое обычное давление, как на всех. Не было ничего особенного ни из-за дела Карпенкова, ни из-за дела ЧКБ. Все то же самое, что и у остальных: желтые бирки, ШИЗО, провокации…
Все годы в колонии Игорь работал в цехе деревообработки. Побывал на разных участках — от разгрузки бревен и их распиловки до непосредственно изготовления поддонов.
— Тяжелая работа, но первый год в отряде было значительно тяжелее. Было очень много провокаций от тех, кто сотрудничает с ментами. Пытались подбить и на драку, и на оскорбления, — говорит экс-политзаключенный. — Очень помогало общение с другими замечательными людьми, которые туда попали.
При этом Игорь первые годы все же надеялся освободиться раньше назначенного срока. Говорит, время ужасно тянулось, но надежды не исчезали.
— Первый год я думал: максимум годик тут — и все, мы все выйдем. Не может же такого быть, чтобы не вышли. Второй год ждал, что, может, еще полгодика — и все. А в середине 2024-го я уже окончательно понял: все, ничего не будет. Досижу я до конца, — отмечает мужчина.
Даже освобождение Григория Костусева из их колонии в начале июля 2024 года не вселило надежды политзаключенным. По словам Игоря, все «политические» в колонии понимали: того выпускают из-за состояния здоровья. Позже новости о волнах освобождений после переговоров с американцами доходили и до мужчины.
— Но никто не знал алгоритма, как туда попасть, — описывает он. — Да, в июне 2025-го приезжали в колонию губопиковцы, кагэбэшники, вызывали на разговоры. Губопиковцы говорили: «Давай раскаешься, напишешь прошение о помиловании — и все». Я говорю: «Нет». — «Почему нет?» Я говорю: «Слушайте, я уже почти четыре года отсидел, мне остался, считай, год. Я не буду ничего вам писать». Начались оскорбления, начались угрозы. Но уже было все равно. Что вы мне тут сделаете? На тюремный режим переведете? Да идите вы в жопу. На тот момент были только такие мысли. Когда с кагэбэшниками мы встречались, то они пытались более интеллектуально играть, понять мое отношение. А я и говорю: «Когда враг пришел на твою землю, как я к нему должен относиться?» Этот ответ сотрудника удовлетворил, и он больше не задавал таких вопросов.
«Понимаешь, такие, как ты, трое уже поехали. Правда, только один вернулся, но привез себе 40 тысяч долларов»
На свободу Игорь вышел летом 2026 года, полностью отбыв свой срок. Из Ивацевичей приехал в Минск. И уже на следующий день поехал в РУВД и военкомат становиться на учет. Такое было требование.
— Приезжаю в военкомат. Тут надо отметить, что, пока я был в колонии, родные не могли найти мою трудовую книжку и военный билет. Хотя во время суда эти документы были в материалах дела. Так вот, приезжаю в военкомат, показываю справку об освобождении и говорю: «Наверное, вам мои документы прислали, потому что последний раз я видел военный билет на суде». Сотрудник посмотрел на меня, потом — на справку: «Ничего мы не получали. Сейчас составляем на тебя протокол об административном правонарушении, будет суд, и тебе грозит штраф в 25 базовых за то, что потерял военный билет». Я говорю: «Вы серьезно? Я сутки на свободе, я четыре с половиной года отсидел, последний раз видел свой военный билет на суде. Он же явно лежит в каком-то государственном учреждении». А он: «Ну, такие законы, такие правила. Не ты потерял? Но он был твой, значит, все, извини».
Вопрос с трудовой книжкой и военным билетом так и не решился. На следующий день Игоря отправили на ярмарку вакансий. Мужчина знал, что из этого ничего не получится, потому что еще с момента судебного процесса он был в списке «террористов». Из-за этого было много ограничений.
— На ярмарку вакансий до хрена этих всяких ментов приехало, привезли бывших заключенных, которые освободились. Мол, давайте работу искать, — говорит Игорь. — Меня подвели к женщине из отдела кадров какого-то предприятия из Шабанов, которое занимается переработкой мусора: «Вот тут замечательная работа». Я говорю: «Женщина, уважаемая, извините, но я в списке „террористов“ и в списке „экстремистов“. Счет на мое имя не может быть открыт в Республике Беларусь. И если я даже его открою, а вы будете платить мне зарплату, то это будет поддержка терроризма». Она отметила: «Да, знаем, ты не первый». Прошу ее объяснить это сотрудникам милиции. Зову своего инспектора, он такой: «Нет, все отлично. Я на связи с ГУВД Мингорисполкома, я сейчас по телефону все решу, его исключат из списка». Я посмеялся про себя: ну-ну, КГБ включил, ГУВД исключит…
Пока инспектор пытался что-то решить, Игоря и остальных отправили на медосмотр в поликлинику. Он сопротивлялся, мол, бессмысленная процедура, потому что его все равно не возьмут на работу. Но мужчину никто не слушал.
— Туда же, в поликлинику, приехал сотрудник этого предприятия, чтобы сразу заключить трудовой договор, прямо там же, — описывает он. — Я снова к ним прихожу, спрашиваю: «Слушайте, а вы не поняли, что не сможете меня трудоустроить?» И оказывается, они не поняли. Я снова зову своего инспектора. И сотрудники предприятия уже в довольно грубой форме объясняют ему, куда идти. Я стою в коридоре, просто ржу тихонько. Тут инспектор подходит: «Ну все, из ГУВД мне позвонили. Действительно, никто тебя из списков не исключит, конечно». Посмотрел так на меня: «Кажется, у тебя только один путь». Я даже заинтересовался: «Ну подскажите мне, пожалуйста, какой же это путь?» Он: «СВО». Я говорю: «В смысле? Вы понимаете, это же статья Уголовного кодекса Республики Беларусь — „Наемничество“. Я только вышел, мне это не нужно». А сотрудник мне и говорит: «Понимаешь, такие, как ты, трое уже поехали. Правда, только один вернулся, но привез себе 40 тысяч долларов. Ты понимаешь, какие это деньги?» После этого я решил, что все, пора уезжать.
Игорь взял рюкзак и уехал из страны. Планы уехать у него и так были, но позже — когда спокойно восстановит все документы. Однако не получилось.
— Я понял: если речь зашла о войне, ничем хорошим это не закончится, — объясняет мужчина. — Сейчас я за границей и пытаюсь как-то наладить свою жизнь.
Пройдя через такие испытания, Игорь не жалеет, что отправил сведения о родственнике Карпенкова. Да и вообще считает, что такой проект, как «Черная книга Беларуси», должен был существовать.
— Страна должна знать не только своих героев, но и палачей. Его нужно было делать хотя бы ради этого, — заключает бывший политзаключенный.
Поблагодарить за статью